Rips Laovai



:: Следующая страница >>

Постоянная ссылка 26/03/2005  13:00:00, by admin, 1018 просмотр
Rips Laovai, Стихи

ужасы Re:миссии. 5 стихоф

КОГДА

(посвящаецца любимому Жоре)

Когда Регина Дубовицкая мычит и хрюкает с экрана,
А переводчики небритые жрут псилоцыбы на поляне,
Когда еврей-правозащитник чеченских любит командиров,
Когда speech writer Президента брезгливо мочицца в сортире,

Когда манагер по рекламе смеецца, получая прибыль,
Когда сотрудники ОБНОНа вдруг вяжут твоего барыгу,
Когда нечистый молдаванин тебя в метро ебошит сумкой,
Тогда ты ширше улыбайся и ни о чем плохом не думай -


Не стирать тебе памперсы внукам
И не быть старикашкой седым.
В современном российском опществе
Легко умирать молодым!

ОБРАЗ ЛИШНЕГО ЧЕЛОВЕКА В ЭПОХУ ПОСТМОДЕРНИЗМА

(посвящаецца любимому Дису)

Я достану козявку из носа,
Посмотрю на нее в микроскоп.
Я открою все краны в ванной
И устрою всемирный потоп.

Я наемся восточных сладостей,
Наблюю на паркетный пол.
Я возьму балалайку блестящую
И задорно исполню «The Wall».

Меня мучит синдром абстиненцыи.
Я остался совсем один.
Я уеду в Чечню снайпером
Умирать за чужой героин.

ВОСТОЧНО-СЛАВЯНСКОЕ

(посвящаецца любимым москвичам)

Зима. Крестьянин торжествует.
Портянки в чемодан пакует
И направляецца в Москву,

Чтоб меня мучить поутру
В вагоне метрополитена
Дыша народным перегаром,
Раскинувшись, как сакура в цвету.

Крестьяне, с вами так непросто.

НАБЛЮДЕНИЕ № 1

Когда теплый весенний ветер
Тебе ставит волосы дыбом,
Становишься прост и светел,
Как депутат Шандыбин.

НАБЛЮДЕНИЕ № 2

Он сегодня во сне смеялся,
Разорвал пододеяльник ногой.
Ему снилось, будто он умер.
А проснулся вполне живой.

Постоянная ссылка
Постоянная ссылка 17/07/2004  13:00:00, by admin, 851 просмотр
Rips Laovai, Истории из жизни, вымыслы и пародии

осень никогда не наступит

Осень никогда не наступит
(байки о торчке в годы застоя)

I. Чего ему не хватало

Я появилась на свет для того, чтобы образумить моего отца. Его родители и жена думали, что мое появление изменит его жизнь. Они думали, что он станет добропорядочным гражданином. Они думали, что он будет жить так, как все: ходить на работу, делать карьеру и мирно стареть. Они думали, что я буду сильнее опиума. И они ошибались.

Это были благостные годы застоя, когда у нашего семейства было все. Дед занимал высокий пост на Украине, и никто из нас не знал бедности, очередей, пустых прилавков, ужасов общественного транспорта и советской одежды. Мы жили на два города: летали самолетами Аэрофлота, Ленинград-Киев, Киев-Ленинград.

В Киеве была большая квартира, ковры, хрусталь, домработница, служебная машина, личная машина, строгая бабушка, занятой дед и (о мое отравленное детство!) учительница пения, приходившая на дом. В Ленинграде – квартирка на рабочих окраинах, проигрыватель, усилитель, колонки, винилы, книги, густо разрисованные и исписанные обои, маргинальные картины, гитара, ноты и гости каждый день.

Никто не знал, чего моему отцу не хватало в этой жизни. У него были богатые родители, любящая жена, маленькая дочь, веселые друзья, обаятельная улыбка, джинсы, фирменные пластинки, редкие книги, способности и перспективы. Он знал английский и латынь, лучше всех танцевал рок-н-ролл, удачно острил, рисовал картинки, писал стихи, рассказы и даже с легкостью поступил в Литературный институт, где не проучился ни одного дня.

Все, что у него было, он променял на опиумный мак, густо произраставший на украинском черноземе, и на ампулы морфина гидрохлорида.

2. Ленинград

Летними ночами в квартире стоял дым коромыслом. Играла музыка, кто-то танцевал, кто-то курил траву, кто-то смеялся и рисовал на обоях очередную «фреску», кто-то спорил и размахивал Фолкнером. В углу от выпитого портвейна и несчастной любви тихо плакала молодая гостья, моя maman утешала ее и давала прикурить. Кто-то дергал maman за рукав: «Ирочка, а я вчера в Сайгоне видел твоего однокашника Борю Гребенщикова, этого гения самодеятельности. Спрашиваю его… Ой, а чего это вы тут плачете? Нуте-нуте, давайте лучше выпьем».

На балконе громко выл саксофон. Доносился пьяный голос соседа с нижнего этажа: «Да блядь вы заткнетесь там?! Щас милицию вызову! Блядь заебали шуметь! Убивать таких надо! Тунеядцы сраные! Стиляги блядь!». Папа открывал глаза, закуривал сигарету и орал: «Петрачкооов! Пролетарий прав! Убить тебя за си-бемоль! Хватит фальшивить, отдайте саксофон!». Пьяный Петрачков свешивался с балкона и звонко сообщал: «Мы не стиляги, мы молодые коммунисты!», ронял саксофон, инструмент с треском падал в кусты сирени. Кто-то хватался за голову, кто-то уже гремел дверью, бежал поднимать, кто-то отчитывал Петрачкова. Тот с пьяной наглостью разводил руками и ссылался на закон всемирного тяготения. Папа почесывал нос и засыпал в кресле с сигаретой в руках.

С тех времен мне остались поблекшие фотографии: набережные Невы, веселые компании, джинсы-клеш и башмаки на платформе; кто-то корчит рожи, кто-то смеется и машет рукой – секунды мимолетного забытого счастья, прилипшие к куску бумаги.

3. Киев

Я сидела на полу на балконе и читала книгу «Императорский Рим в лицах». В три года отец научил меня читать, чтобы тем самым нейтрализовать докучливого младенца. Правда, ни у кого не доходили руки купить детских книг, и я довольствовалась тем, что было. Из кабинета доносился голос деда:
– Я устал. Я устал прикрывать тебя. Сколько можно… Сколько ты еще будешь мучить меня и мать? Ты болен, понимаешь? Ты думаешь только о себе. Посмотри на себя – тебе двадцать семь, а ты ведешь себя как мальчишка и выглядишь как мальчишка. Я все для тебя сделал. Все делаю. Ты почти десять лет нас мучаешь. Ты никого не любишь: ни родителей, ни жену, ни ребенка…
– Папа, не надо. Я люблю. Я очень вас люблю. Я не могу.
– Что не можешь?
– Говорить сейчас не могу. Мне надо идти. По делу.
– Я знаю все твои дела! Хватит! Сиди, когда отец с тобой разговаривает!
– Пап, пожалуйста… я… ну я не знаю… я люблю вас, очень… честное слово. Я ничего не могу поделать.
– Не можешь или не хочешь?
– Не знаю. Пап, я не знаю! Пожалуйста, мне надо идти.
– Сколько я еще буду унижаться?! Сколько мне раз еще просить, сколько раз еще быть обязанным!?
– Пап, я буду осторожно. Я пойду.
– Господи… да иди ты… подстригись хотя бы. У нас вечером гости. Появись хоть без длинных волос… Господи, как я устал.

Я догоняла бегущего из квартиры отца на лестнице.
– Пап, ты скоро?
– А? Да, да, скоро. Приду, и мы пойдем стричься.
– С мамой?
– Ага. С мамой. Посиди пока… Вон там книги еще, встань на стул, возьми. Я тебе альбом Босха принесу, хочешь?
– Хочу.
– Ну все, все. Я побежал, пока.

Я смотрела в лестничный пролет. Когда он шел «по делу», он никогда не ехал в лифте – боялся застрять и опоздать. Все семь этажей вниз он съезжал по перилам. В пролете мелькала его рука, джинсы, кеды, хлопала дверь. Ушел. Без него жизнь сразу становилась пустой и скучной.

После обеда мы пошли в парикмахерскую. И все трое с подачи папы взяли и подстриглись наголо. Под ноль, машинкой, на удивление парикмахершам. Когда пришли домой, в гостиной уже сели ужинать. Майский ветер шевелил тюль у балконной двери. На столе в солнечных лучах сияли бутылки с вином и «горилкой», теснились блюда с закусками, в руках гостей блестели стопки и столовое серебро. Уже было выпито, и генералы с женами запели было традиционное «ты ж мене пидманула, ты ж мене пидвила», как тут в дверях гостиной появились мы. Дед сидел к нам спиной и увидел наши лысые головы и глупые улыбки только на половине фразы:
– А, пришли наконец! Это… это… а… это… мой сын…
Папа моргнул, почесал щеку, поклонился и сказал:
– Здрасьте.
Над столом повисла тишина. Звякнула вилка. С ножа на скатерть упала икра. Холеные руки бабушки замерли над белоснежной тарелкой. На ее золотых очках мучительно сверкал солнечный зайчик.

4. С ним и без него

Иногда мы надолго расставались. Я звонила из Ленинграда в Киев. Дед поднимал трубку и говорил, что папа болеет. И его нет дома. Он в больнице. Но все будет хорошо. Дед ошибался: в больнице мой неугомонный папа собрал все простыни, которые мог достать, и спустился по ним с пятого этажа, потому что убежать через двери не удавалось.

Меня отправляли отдыхать с ним вместе. Нам дали палатку, резиновую лодку, много еды под названием «дефицит» и отвезли на машине куда-то к черту на рога – подальше от Киева. После того, как машина уехала, он сразу потащил меня в ближайшее село, где мы внимательно изучали огороды через плетень.

Вечером, когда вся земля звенела цикадами, мы крались между деревьев, и он шептал: «Тиха украинская ночь… we shall overcome…», а потом кидал мне через плетень что-то, завернутое в полотенца, а я складывала все это в кучу. Потом он появлялся из темноты, совал мне в руку огурец или яблоко со словами: «а это тебе» и, завернув добычу в одеяло, бежал обратно к нашей палатке так быстро, что я едва поспевала за ним и очень боялась потеряться.

Он надолго пропадал, уезжая куда-то, и отводил меня к поселянам. Торопливо вытряхивая «дефицит» из сумки, говорил:
– Ульяна Петровна, вот еда. Вы сами тоже ешьте, это вам. Посидите с ней пожалуйста… Она только убегает иногда… Но недалеко… Я буду завтра. Утром. Нет. Вечером.

Вскоре у нас кончилась еда, кончились деньги и пропала резиновая лодка. Папа большей частью дремал, или неторопливо, почесываясь, пересказывал мне содержание «Одиссеи». Я не ценила духовной пищи и просила есть. Тогда он сказал, что мы будем есть, как французы. Пошел на речку, наловил лягушек и кормил меня лягушачьими лапками.

Когда его не было, приходилось коротать дни с нашей домработницей, по совместительству – моей нянькой. Она не шла ни в какое сравнение с папой, и однажды я от нее сбежала. Я сидела в кустах, а она несколько раз проносилась мимо по улице со слезами на глазах. Отдохнув от нее, я вышла из укрытия. Она привела меня домой, посадила на стул, вытерла размазанную тушь под глазами и вынесла приговор:
– Ты такая же вырастешь беспутная, как и твой отец.
В четыре года слово «беспутная» по отношению к моему отцу и ко мне прозвучало как-то обидно. Я позволила себе пнуть домработницу ногой. За это меня заперли в комнате и сказали, что я буду сидеть там до вечера. Отобрали книги. Я плакала. На счастье пришел папа и вызволил меня из плена, поругавшись с бабушкой. Выслушав мои объяснения, произнес:
– Ну ерунда какая. Интересно, что она права скорее всего… Только ногой ты ее напрасно… Марк Аврелий не одобрил бы.

В Ленинграде мы вдвоем ходили в гости. Он купил мне сумочку. В сумочке я носила его стерилизатор. Он подарил мне проигрыватель и фирменный винил «The Wall», тогда только что вышедший в свет. Пластинка была мною выучена наизусть, а у гостей и родителей появилась легкая аллергия на Pink Floyd. Потом он забрал и проигрыватель, и пластинку, пока меня не было дома. Я рыдала от горя. И тогда первый раз в жизни взрослый человек попросил у меня прощения. Он взял меня на руки и сказал:
– Прости меня. Пожалуйста. Прости. У меня… Мне деньги были нужны. Я еще тебе куплю… Не обижайся. Не плачь, пожалуйста не плачь.
Я улыбнулась. Он тоже. В глазах без зрачков светилось облегчение. На него никто не мог долго обижаться.

5. Я должна понять

Меня привезли в самом конце августа из какой-то очередной деревни. На вокзале нас встречали его друзья. Меня взяли за руку и повезли домой. По дороге я спрашивала «как там папа? как мама?» – они мычали в ответ что-то невнятное. В метро я улыбалась им, они давили мучительные улыбки и смотрели на меня со страхом и сожалением. Уже подходя к дому они остановились. Кто-то сел на корточки передо мной, взял за руки и сказал: «Маша. Ты уже взрослый человек. Ты должна понять. Твоего папы больше нет».

На черном мокром асфальте дрожали ярко-желтые листья. Моросил дождь. Я вытащила свои руки из чужих. «Понимаешь… он умер. Десять дней назад… Ты больше его не увидишь. Ты должна понять».

Я растерла желтый лист ногой по асфальту. Я поняла.

Потом был первый инфаркт у его матери, отставка и конец карьеры его отца, его жена несколько раз пыталась покончить с собой, а у меня потянулись долгие годы английской школы, продленок, кружков танцев и рисования, каникул, скучных праздников, чужих квартир и чужих дней рождений. Его родители плакали, глядя на меня, потому что я была очень на него похожа. Его друзья сперва заходили к нам, клялись в вечной дружбе и уверяли, что не оставят нас. Но разрисованные обои были заклеены новыми, гитара убрана, говорить было как-то не о чем, шутки не удавались, и всем было тяжело от неловкого молчания – вечная дружба закончилась.

Потом кто-то из них спился, кто-то уехал, кто-то растолстел, кто-то стал знаменитым, женился, развелся, родил детей, заболел, выздоровел, облысел, стал депутатом, купил машину… Почти никто из них не ходит на кладбище, где на гранитном памятнике написано его имя, «1954-1983», и «Ты навсегда останешься в нашей памяти».

Я взрослый человек и должна понять. Мы любили его. Он любил нас. Но он не мог иначе. Я смотрю на желтые листья на черном асфальте. Я его больше никогда не увижу. Он навсегда остался молодым. И для него больше никогда не наступит осень.

Постоянная ссылка
Постоянная ссылка 13/07/2004  13:00:00, by admin, 1094 просмотр
Rips Laovai, Истории из жизни, вымыслы и пародии

мущинам о женьщинах

Камрады!
Вчера мой новый песдатый бойфренд послал меня нахуй. Он пракричал в телефонную трубку, что я рыжая сцука и бессовесная стерва, что у меня в записной книжке одни мужыки и что кроме секса и наркотикоф меня ничего не интересует. Конешно, фсе это правда. Но обидно, когда правду о тебе говорит другой челавек, а вовсе не ты сам в припадке совести или на отходных. Казалось бы – хуйовый факт, незначительный с точки зрения мирозданья. Любая другая дама начала бы плакать, звонить падругам и создавать нагрузку на телефонные линии. Но я – далай-лама ниибацца и отнеслась к этому философски. Ниже представлен документ, это моя Махабхарата и кладесь мудрости. Мущщинам – читать его внимательно и сохранить на самом жостком диске для передачи патомкам. Женьщинам – соглашацца и поддержывать меня (можно материально). Кто прачитает и поймет – тому будет щастье. Беспесды, за качество атвечаю.

***
Мущинам о женщинах. Руковоцтво пользователя. (Крик «души!»)

Посвящаецца Ф., чтобы он не куксился и в случае чево на меня не обижался.

1.
Вот фсе клабберы как один скажут: 90-60-90 – это стандарт ниибацца для нестрашных бап. «Хуй там!» – отвечу я клабберам, краснея лицом, заливаясь истерическим смехом и размахивая перед собой руками. С точки зрения массового швейного праизводства это не стандарт, а глубокая паталогия! Если у вас талия 60 сантиметров в диаметре, а когда торчите бойко, то и фсе 57, то ростом вы должны быть метр сорок максимум, не выше. Если вы выше сантиметров на тридцать, то ходИте голыми и не выйобывайтесь. Если у вас, не пабаюсь этого слова, бюст девяносто сантиметров в абхвате, то талия должна быть тоже девяносто, в крайнем случае – восемьдесят.

То же самое можно отнести и к нижним девяноста. Если вы попадаете под преславутый стандарт, то, пакупая штаны, вы абнаружыте, что на попе они сидят нормально, а в области талии наблюдаюцца такие отхождения штанов от тела, што туда можно запихнуть собрание соченений Баяна Шырянова, или самого Баяна Шырянова, если, конечно, вазникнет необходимость заткнуть его за пояс.
* У женьщин гораздо больше проблем, чем вы думаете.

2.
Когда вы наденете кофту на пуговицах, то с вами случицца вот что: вы будете скромно поправлять на плечах бретельки от рюкзака и во время этого действа ваша кофта расстегнецца нах прямо на бюсте, патамушта он в некотором роде являецца выступающей частью организма. Злые женщины и глумливые мущщины вам ничего не скажут, и вы весь день будете фсем демонстрировать ваш новый лифчик с черными мелкобуржуазными кружевами.
*Помогайте женьщинам в сложных ситуацыях.

3.
Или вот вы идете по улице, и вокруг идут тоже другие люди, и вы думаете о какой-нибудь поебени, например, о Бердяеве как явлении русской философии. А на абочине стоит джип и в нем сидят абезьяны с толстыми шеями и золотыми часами. Они смотрят на вас издалека, и, когда вы праходите мимо, один громко, на весь квартал, говорит: «Петрович, зырь какая кабылка!». И Петрович, и фсе окружающие люди фключая стариков и теток с колясками, оборачиваюцца на евонный голос и зырят на вас – какая вы кабылка. Вы теряете интересную мысль о Бердяеве и стоите, как дура, и фсе на вас смотрят проходя, и Петрович тоже, сцука, смотрит, и ржет, как кабан, и вам абидно от того, что некоторое сходство с кабылкой явно налицо.
*Женьщины тоже иногда думают.

4.
Или вот вы работаете, например, в савместном предприятии швейцарцев и отечественных граждан. И фсе манагеры на этой работе обязаны носить униформу. И для бап шьют новые шелковые рубахи такой модели, что декольте не то чтобы шырокое, но как бы доходит почти до пупа. На ваш размер нихуя не шьют – хули шить, вас фсе равно уволят за торч, а вы самая худая, потом рубаху девать будет некуда. А так можно на толстую тетку надеть – и экономия карпаративных средств. Паэтому вы ходите, как парус одинокий в тумане моря галубом – в свободном балахоне и с декольте.

И вот ставят вам новую песдатую прогу на всеобщий комп. И вы разбираетесь в ней быстрее других, патамушто отечественные торчки намного сообразительней зарубежных швейцарцев. И приходит один из швейцарцев и говорит: «дорогая российская коллега, объясните мне, осколку гнилой западной культуры, как пользовацца этим программным обеспечением для повышения праизвадительности труда?». И с такими словами садицца на стул. А стул один. Вы стоите сбоку, как холоп, а он начинает тыкацца курсором мыши куда ни попадя. Вы наклоняетесь и приближаете морду к монитору, чтоп разглядеть детали интерфейса, потомушта вы подслеповаты. Он нихуя не обламываецца такому факту, и сидит, гад, долго, и вроде как веселеет на глазах, хихикает и наслаждаецца обучением. Потом приходит второй. Потом третий. Четвертый. Фсе садяцца на стул и просят объяснить. Фсе улыбаюцца и довольны. И вы начинаете думать, что вы песдато объясняете и вапще дарите радость людям. Но когда приходит шестой по счету швейцарец, которому эта программа для работы совсем в хуй не впилась, и сидит, и слушает вас, и улыбаецца, то вы начинаете что-то падазревать. И спрашиваете его: а нахуя сопственно такой ажыотаж? А он улыбаецца еще пуще, берет карандаш и засовывает ево вам в декольте. И говорит: извини, типа, мы тут с мужыками прикалолись децел, нам первый кто прихадил рассказал в тренажорном зале, что ты тут художественно наклоняешся и вапще приятно рядом пасидеть.
*Беззащитную женьщину всегда легко выставить дурой. Не делайте этого.

5.
Или вот вы пользуетесь опщественным транспортом или идете по проспекту бес использования такового, никого не трогаете, но, видимо, у вас такое лицо, будто вы очень хотите с кем-то познакомицца. Во всяком случае, так считают фсе самые страшные мужыки, которые находяцца с вами рядом. Те, кто пьян шо твой пиздец, хватают вас за верхние канечности и мычат невразумительные речи. Лица кафкасской нацыональности по закону гор просто щиплют вас за попу бес предупреждения. Если вы идете ночью по пустой улице, то афтомобили останавливаюцца и оттудова вам паступают предложения заняцца аральным сексом за двадцать условных единиц американских денег. Но это фсе как бы форсмажор нах. Интелегенцыя ведет себя иначе. Она по своей привычке начинает с вопрософ. Вот мой личный рейтинг в парядке убывания частоты:
1. Девушка, што вы такая грустная?
Объясняю: девушка грустная, патамушто ее кумарит как коня. И если вы зададите еще один вопрос, то девушка блеванет неподецки, и у вас случицца разрыф сердца.
2. Девушка, а куда вы идете одна так поздно?
Внимание, правильный ответ: девушка идет либо к барыге, либо от барыги. В любом случае – вы идете нахуй, патамушто девушка идет явно не к вам.
3. Девушка, а почему у вас серьги тока в одном ухе?
На этот вопрос у меня нет ответа. Я не знаю. Так палучилось. И не зарьтесь бля на мои серьги, они серебряные и нихуя не стОят. Если бы стоили, я бы их проторчала.
Лидером продаж в Москве явился вопрос:
Что такая милая девушка делает в метро?
Уважаемые москали и гости столицы! That is the question. Ачевидно, я покупаю ваши бумажные карточки и спускаюсь под землю, чтобы познакомицца со всеми идиотами available. Но нет бля. Нет. Внимание: я в метро ЕЗДИЮ. Я ездию в нем из одного конца города в другой по своим темным делам. Конешно, об этом непросто догадацца.
*Мущины тоже бывают идиотами.

6.
Или вы едете на роликах по пересеченной местности. В природе лето и высокие градусы цельсия, поэтому на вас кароткие шорты и небольшая майка. А мимо едет машина с открытыми окнами, и в ней набилось много хачикоф. И вот они вас наблюдают в таком виде и не могут не поделицца с вами своим мнением. Они высовывают руки из открытых окон, делают в вашу сторону хватательные движения и произносят «вах! вах!». Вы вдруг прикалываетесь от водевильности этой сцены и начинаете ржать. Вы теряете бдительность и наезжаете роликом на стекло, оно впиваецца между колесами и вы щас ёбнетесь всей тушкой об асфальт, и обдерете себе руки и ляжку.
*Женьщины хрупки. Берегите их.

7.
Или, чтобы честно заработать себе на скромную раскумарку, вы идете читать лекцыи студентам платного вуза. И сидит в аудитории поток семьдесят рыл вашего возраста и смотрят они на вас как мухи на гавно. Девицы вас с самого начала ненавидят просто так, а парубки выёбываюцца на чем свет стоит и ведут себя так, будто вы им показываете стриптис. Они сидят, развалившысь на стульях, и того и гляди засунут вам чирик в трусы. Чтобы показать им, где тут статус кво, вам приходицца интимно наклоняцца к их маладым и глупым головам и шептать на ухо убедительные не всегда цензурные угрозы. После этого они успокаиваюцца, но по окончании лекцыи идут провожать вас до метро, рассказывают глупые анегдоты и не дают падумать о вечном.
*Некоторых (даже молодых) женьщин следует воспринимать всерьес.

8.
Или вы идете по направлению к дому, и идете вы упоротой герондосом в каку, и у вас соотвецтвенное лицо. И видите вы за кустами ппсную машыну, а в ней много органов правопарядка. И прямо оттудова раздаецца требовательный голос: «Девушка!». Вы делаете вид, что вы вовсе не девушка, а смысловая галлюцынацыя. Но второй крик «Девушка!» уже приходицца реагировать, и вы пытаетесь сделать серьезно-отрешенное лицо типа «я тут ни при чем». (Проведите експеримент: будучи без дозняка, поставьтесь четвертиной гавна; черес пять минут подойдите к зеркалу и попытайтесь сделать отрешенное лицо; обратите внимание на получившееся выражение – вам самим захочецца послать себя нахуй и обозвать сраным наркоманом). Вот в таком виде я поворачиваюсь к ним, и голос раздаецца третий раз: «Девушка, посидите с нами!». Оказываецца, менты пьют пиво и жаждут дамской компании.
*Женьщины пугливы. Не надо их стращать.

9.
Или вы идете опять-таки по улице и вдруг слышыте неровные быстрые шаги за спиной и недобрые крики. Поворачиваетесь и видите, что за вами бежыт пенсионер с палкой и явно намереваецца дать вам этой палкой песды. Вы тоже начинаете бежать, и держытесь от агрессора на разумном расстаянии, патамушто хоть и торчите, но все-таки бывший тренер по шейпингу и от старикашки убежать вам нехуй делать. На бегу вы пытаетесь выяснить, какого рожна вы вызываете бурю эмоцый у незнакомого немощного старца. А он кроет вас матом и называет «Люськой», хотя вас, наоборот, зовут Машей. Вы понимаете, что пенсионер что-то путает, но все равно переключаетесь на третью скорость и в страхе убегаете, патамушто если бы вы были мущщиной, то поймали бы его и накостыляли бы по натруженной шее, но вы субтильная дама и не умеете драцца.
*Не кричите на женьщину и никогда не бейте ее. Во первых, вы, возможно, ошибаетесь. Во-вторых, она фсе равно от вас уйдет.

10.
Или вот у вас день рождения, или день космонафтики, или восьмое марта. Вы с нетерпеньем ждете в падарок разных материальных ценностей. Разные мущщины приходят и дарят вам то, что считают нужным. Итак, праздник нах проходит и что мы видим? Вы сидите злая, как бинладен. Фся комната в цветах, они стоят в вазах, банках, бутылках и ночных горшках. Вы сидите среди цветоф как вампир на кладбище. Нахуя? Нахуя, спрашивацца, вам цветы? Вы не батаник и гербарии не сабираете. Вы не прадаете цветы оптом по розничным ценам. Несложная канвертацыя цветоф в деньги, а денег в граммы заставляет вас горька плакать и ругацца матом сквось сопли. Но самое страшное лежыт в углу. Там возвышаецца куча мяхких игрушек. Скажыте мне, люди! Пасматрите на меня и скажыте. Я не пускаю слюни, не хажу под себя, у меня скоро появяцца марщины под глазами, у меня уже вены нивпесду плахие – скажыте, я пахожа на человека, который играет на досуге в мяхкие игрушки?!

Падарите мне бензин для зажыгалки зипа. Падарите мне грамм гавна и пару грамм кокоса. Падарите мне дохуя оперативной памяти. Падарите чулки второго размера. Падарите блок сигарет. Но никогда, ни при каких апстаяетельствах не паявляйтесь на пароге моего дома с мяхкими игрушками! Не будите во мне зверя, я метко кидаюсь тяжолыми предметами.
*Не фсе женьщины дуры. Внешность может быть обманчивой. Вы никогда не знаете, что женьщине нужно.

11.
Я уже не говорю о таких мелочах, как ногти. Когда у вас из естетических соображений длинные ногти, вы вместо одной клавишы на клавиатуре нажымаете сразу две и потом нихуя не понимаете, что вы написали. Еще вас не любят другие женщины, асобенно замужние, и когда вы умрете, они выстрояцца в очередь чтобы напИсать на вашу могилу. И еще вам иногда норовят пацеловать руки и вы боитесь, что целовальщики увидят, что вы используете вены на руках не по прямому назначению. А если у вас нежырная талия, то вам фсе юбки приходицца закалывать булафками, чтобы они сцуки держались и не падали внис. И в самый интимный момент, когда вас начинают хватать за нежырную талию, а вы начинаете отбивацца точными ударами и пугаете тем самым своего кабальеро. Он думает, что вы отбиваетесь, потому что у вас комплексы. Нихуя. Вы отбиваетесь, чтобы булафки не расстегнулись и кабальеро не саднил бы себе руки.
*Если женьщина делает глупасти, у нее есть на то причины. Возможно, причина – это вы.

11.
Или вот самый ужасный случай. На одной квартире один очень симпатичный и вполне половазрелый маладой человек замутил мули. И позвонил вам, и сказал, чтоп вы ехали скорее и вам отломицца поторчать. И что фсе готово нах и весь дом уж пахнет горьким миндалем и предфкушением. И вы выскакиваете из дому в ночь и бежыте на трамвай, как можно быстрее, в кароткой юбке и на каблуках в десять сантиметроф, бежыте как сайгак, рассекая воздух и размахивая сумочкой. Но трамвай уходит бес вас. Но на что вам даден разум? Конешна, вы ловите тачку. А там за рулем сидит какой-то нерентабельный мужычонка лет пятидесяти и улыбаецца. Вы, путаясь в сопственных ногах, падаете на переднее сиденье и нетерпеливо начинаете ёрзать. Вам уже софсем плохо. Вам надо быстро добрацца до места назначения. А этот дед мазай едет неторопливо и, более того, попадает в пробку. На проспекте три ряда. Один не движецца софсем, а два других гораздо короче и обещают надежду. Мы встаем в тот, который не движецца софсем. Мы впалне можем встать в другой ряд и не поварачивать налево, а выбрацца ис пробки и павернуть потом. Я колочусь в нервическом припатке и говорю, типа, уважаемый ветеран войны, перестраивайтесь пока не поздно, а то я щас не знаю что сделаю. А он улыбаецца, как алигафрен, косицца на меня лиловым глазом и остаецца в недвижимом ряду и рассказывает мне про свое тяжолое децтво. Представьте себе свою самую страшную нахлабучку и что вам вместо вмазки рассказывают про децтво. Ничто не бывает так допесды в такие моменты жызни, как децтво незнакомого деда с барадой. Но тут я как штирлиц чую падвох. И смотрю, куда косицца эта сволач. А сволач косицца на мою левую ляжку, потомушта я так сижу, что фсем очевидно, что на мне надеты чулки на поясе. И этот аксакал ведет себя так, как будто первый раз в жызни видит чулки и ему очень хочецца еще пасматреть. Я лишаю его этой радости и через 20 минут мы наконец останавливаемся у нужнаго подъезда. Я сую деньги, а он говорит, что не надо нах денег, остафьте лучше номер вашего телефона. Я говорю «хорошо», резко открываю дверь, выскакиваю из машыны вместе с деньгами и крупными прыжками бегу к подъезду, а там блянах на четвертый этаж через три ступеньки и… ну фсе харашо закончилось в общем.

Но за эти 20 минут я сократила свою бессмысленную жызнь лет на двадцать, а с учетом того, на скока лет я еще сократила жызнь другими своими паступками, то можно прийти к выводу что я скоро сдохну, во фсяком случае два песдатых нарколога после разговора со мной сказали что жить мне осталось года два, но это они врут, сцуки, на самом деле меньше.

*Если женьщина опустила вас на бабки, наебала и сбежала – вы сами виноваты. Простите ее, патамушто фсе мы смертны.

Так что сapre diem, камрады! Слушайте мой завет ильича: не обижайте женьщин, им и без вас нах тяжело, они и так неподецки обижены от природы.

Постоянная ссылка
Постоянная ссылка 12/04/2004  13:00:00, by admin, 854 просмотр
Rips Laovai, Гоны и мысли

игра в бисер перед свиньями

В наступлении осени и одиноких выходных есть своя прелесть. С трудом вылезая из сна серым утром, скользишь вялым взглядом по фикусу у окна, старинным стеклянным бутылочкам на комоде, гипсовой фигурке пятидесятых годов – девушке, которая уже полвека сидит мечтательно с книгой на коленях, и упираешься взглядом в шелковый китайский зонтик.

Куришь утреннюю сигарету, стоя у окна. В батареях булькает вода, за окном в парке шумят деревья. На улице пусто, какой-то инвалид ковыляет по дорожке под дождем. За ним идет бездомная собака. Прижимаешься лбом к стеклу и бормочешь: «Nel mezzo del cammin di nosta vita… mi ritrovari per una selva oscura… Злая осень ворожит над нами, угрожает спелыми плодами, говорит вершинами с вершиной и в глаза целует паутиной… Куда же вы ушли, мой маленькой креольчик, мой смуглый принц с Антильских островов… Бля, как же все заебало…»

Посещает мысль: а не спуститься ли к ларьку, и не купить ли себе бутылку водки? Но, вспомнив запах алкоголя, передергиваешься и решаешь что нет, боже упаси. Не сварить ли кофею, не употребить ли его с булочкой и не поехать ли в гости? Но лень и грустно. Остается один вариант – съесть немного фенобарбитала на завтрак и залезть в горячую ванну с пеной. Лежа в ванной, слушать, как капает вода, смотреть на свои руки, где не осталось ни дырок, ни синяков с последнего веселья. За десятидневную ремиссию вяло завещаешь себе с полки пирожок. Дремлешь, пока вода не остынет. Надеваешь белую пижамку, волосатые шерстяные носки, выдергиваешь телефонный провод из розетки и, скрипя паркетом, ходишь по комнате вдоль книжных шкафов, водя пальцем по корешкам и скользя глазами по давно знакомым названиям.

Мои любимые книги. Когда-то их было много, очень много. Я знала их всех в лицо с раннего детства, я помнила пометки и капли чернил на каждой странице. Мои бестолковые предки из битвы с большевиками, скитаний по Соловкам, Сибири и Казахстану вынесли остатки благородной породы в лицах, нелюбовь к пролетариату и томик Достоевского – «Записки из мертвого дома» 1894 года издания, приложение к журналу «Нива». Все остальное они успешно проебали в водовороте истории: любовь к литературе не способствовала практичности.

Книги были со мной всю жизнь. Они лежали в горячем песке на берегу Финского залива, где в голубом небе сверкали чайки, шумели сосны и яхты с белыми парусами уплывали в море. Они оставались со мной на сиротских одеялах казенных больниц и на черных шелковых простынях итальянской виллы, когда за окном гнулись пальмы, шумело море, в стекло стучал средиземноморский дождь, а в воздухе пахло Рождеством и апельсином. Их держали в руках те, кого я когда-то любила, а теперь уже не помню их лиц. Они были со мной в стогах душистого сена, когда вокруг цвел июль и солнце садилось за бескрайние русские поля. Они лежали в мансарде на узком столике, рядом с баночками клубничного джема, и на них равнодушно смотрели мокрые лондонские крыши.

Закладками им были карандаши, которыми я иногда ставила на полях едва заметные Nota Bene, губная помада, билеты на самолет, фольга от сигарет, визитки, конверты с моими именем, марками разных стран, Par Avion.

Был у меня ущербный томик Шопенгауэра; я называла его «подарочным изданием» за то, что обложка была приклеена наоборот: верх перепутан с низом. Пассажиры метрополитена удивлялись, когда сидящая напротив девица увлеченно читала Шопенгауэра кверх ногами и делала пометки на полях. Книги всегда были со мной.

Но несколько лет назад их не стало. Спастись удалось немногим. Глупая история. Пока я шаталась по миру и училась жить, мои родственники тихо и незаметно сошли с ума. Возможно, выбрав не самый худший вариант помешательства: они стали фанатиками Православия. Квартиры наполнились иконами, лампадами и поучениями каких-то подозрительных старцев и святых. Книги с православными крестами на обложках потеснили на полках моих Светониев, Платонов, Ницше, Маркесов, Петрарков и прочих. Я шаталась по чужим домам, возя с собой то, что читала в данный момент.

В один из моих дней рождения, когда уже зеленел май и ветер стал теплым, мне сообщили новость. Родственнички собрали все неправославные книги, погрузили в машину, увезли за город и сожгли. Сложили большими кучами, облили бензином и сожгли мои книги. Сожгли Лаоцзы, Гомера, Цицерона, Макиавелли, Вольтера, ущербного моего Шопенгауэра, Гурджиева, весь Серебряный век и (надо полагать, с особым удовольствием) собрание сочинений Карлито Кастанеды. Сожгли все цивилизации, культуры, страны и континенты. Все мысли, чувства, восторги и вопросы, все Nota Bene и засушенные цветы между страницами. Я плакала как дитятя. До сих пор не знаю, чем провинился перед ними Корнелий Тацит.

В наступлении осени и фенобарбитале по утрам есть своя прелесть. Пройдя вдоль книжных шкафов и ничего не выбрав, останавливаешься у окна, тупо смотришь в серое небо и вслух в тишине достаешь из памяти слова: dolce color d’oriental zaffiro che s’accoglieva nel sereno aspetto del mezzo puro infino al primo giro… Залезаешь в кровать под одеяло и вспоминаешь те кусочки из прочитанных книг, которые отчего-то застряли в уже изрядно проторчанных мозгах. Почему из памяти стерлось все остальное, а они остались? Хуй знает. Когда-то, видимо, они показались мне ключами от дверей лабиринта, в котором мы плутаем всю сознательную жизнь. Хотя, если присмотреться внимательно, то никаких лабиринтов, дверей, ключей и нас самих, собственно, не существует. Некто в белой пижаме засыпает барбитуратным сном без сновидений. Суббота. Утро.

Вот эти кусочки. Может, кто дополнит? Моя память изменяет мне с кем попало.

Книга Екклесиаста
Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку от всех его трудов, которыми он трудится под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к своему месту, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на своем ходу, и возвращается ветер на свои круги. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится глаз зрением, не наполнится ухо слушанием. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Байка о Будде в пересказе Борхеса («Семь вечеров»)
Один человек ранен в битве и не хочет, чтобы из раны вытащили стрелу. Сначала он узнает имя лучника, к какой касте он принадлежит, из какого материала сделана стрела, где стоял лучник, какова длина стрелы. Пока эти вопросы обсуждаются, он умирает. «Я же, – говорит Будда, – учу вытаскивать стрелу».

Байка о Бодхидхарме в пересказе того же Борхеса («Семь вечеров»)
Бодхидхарму сопровождал ученик, который задавал ему вопросы, но Бодхидхарма никак не отвечал. Ученик пытался медитировать, и через какое-то время он отрезал себе левую руку и положил ее перед учителем – в подтверждение тому, что хочет стать его учеником. В подтверждение своего желания он намеренно покалечил себя. Учитель, не обратив внимания на это происшествие, которое было, в конце концов, происшествием материальным, т. е. иллюзорным, сказал ему: «Чего ты хочешь?» Ученик ответил: «Я долго искал свой разум и не нашел его». Учитель резюмировал: «Ты не нашел его, потому что его не существует».

Марк Аврелий, «Наедине с собой»
Время человеческой жизни – миг; ее сущность – вечное течение; ощущение смутно; строение всего тела бренно; душа неустойчива; судьба загадочна; слава недостоверна. Одним словом, все относящееся к телу подобно потоку, относящееся к душе – сновиденью и дыму. Жизнь – борьба и странствие по чужбине; посмертная слава – забвение.

Следует смотреть на все человеческое как на мимолетное и кратковечное: то, что было вчера еще в зародыше, завтра уже мумия или прах. Итак, проведи этот момент времени в согласии с природой, а затем расстанься с жизнью так же легко, как падает созревшая олива: славословя природу, ее породившую, и с благодарностью к произведшему ее древу.

Постоянная ссылка
Постоянная ссылка 08/04/2004  13:00:00, by admin, 868 просмотр
Rips Laovai, Гоны и мысли

письма глупому другу (бред сивого императора)

Дорогой друг, запомни: писать о себе – глупо и пошло. Писать о других – лживо, потому что все равно напишешь о себе. Вообще писать – это глупо ниибаца, потому что никому не нужно – ни тебе, ни другим. Но мне нравица писать тебе о сибе (или сибе о тибе – какайа разница), потому что ты все равно нихуйа не паймешь, а если и поймешь, то по-своему, то есть ниправильно, и к тому жэ никому не признаешся, што што-то понялЪ. Таким образом, мы получаем бесконечное отражение глупостей наподобии коридора из засиженных мухами зеркал. В етом есть што-то от Борхеса, но ты не знаешь кто ето такой, к тому жэ он уже умер, да и жыл, кажэцца, в Аргентине, то есть в месте весьма сомнительном с точки зренийа нормальнова человека.

Я хочу поведать тибе кое-што... Конешно, не из любви к тибе, а от бессонницы и скуки. Я вообще, кстати, иногда завидую твоему солнечному идиотизму, потому што тибе он был несправедливо даден от природы, а мне пришлось идти к нему тернистыми и, зачастую, порочными путями. Например, изучая философию и какую-нибудь культурологию. Я вообще люблю жалеть сибя, особенно при тибе, потому што ты начинаеш делать вид, бутто тожэ жалееш миня, и это забавно. У тебя делаецца такое лицо, будто в воздухе запахло спелой шавермой. Впрочем, хуй с тобою… приступимЪ.

О счастье

Десять лет назадЪ был такой жэ май, йа так жэ былЪ один и сиделЪ ночи напролет на шыроком подоконнике сталинского дома, на пятом етажэ, покачивайа правой ногой вдоль карниза. Йа смотрелЪ с высоты на цветущщую сирень, пустой парк, разведенный мост над Невой и спящие дома. В ето время, как справедливо сказалЪ один нигретянский поэт (запомни: первый русский рэппер), «одна заря сменить другую спешыт, дав ночи полчаса». Город был пуст, чист и прозрачен. По моей улицэ ездили одинокие машыны и поливали асфальт пышными струями воды, смывая лепестки яблонь в канализацыонные люки.

Десять лет назад йа былЪ молодЪ, красифЪ, уменЪ, беденЪ, абразованЪ, песдато воспитанЪ и свободенЪ, как заблудившыйся калмык. Йа былЪ очень одинокЪ, потому што если челавек одинокЪ, он действительно хоть чиво-то стоит – остальное жэ песдеж и провокацыя. Если кто-то не одинок, значит, он, по большому счоту, мудила. Запомни ето и повторяй в разговоре с людьми, у которых много друзей и счастливайа семья. Не исключено, што ето заставит их задумацца и покончить с собой.

Тогда, давно, йа былЪ никому нахуй не нужэн. Йа вдыхалЪ аромат ночи, переходящей в утро, и былЪ вполне несчастливЪ.

СейчасЪ йа сталЪ старымЪ, некрасивымЪ, тупымЪ, банальнымЪ, ленивымЪ матерщинникомЪ с обязательствами перед другими людьми. У миня много друзей и знакомыхЪ, миня цэнят на работе и плотют за ето деньги. Миня любят и уважают. Я умею делать видЪ, дажэ несколько видов. Например, што у меня есть сопственное мнение. Или што йа сиржусь. Или очень благодаренЪ. Разные виды учит нас делать жызнь. Теперь, правда, йа сижу на втором етажэ за решоткой, и вижу кусочек маленького двора; окно закрыто, ибо я торчу на героине, меня кумаритЪ и мне холодно.

Завтра мне будут звонить по тилифонам, слать письма, может, кто-нибудь заглянет в гости – йа ведь фсем очень нужэн. Через форточку йа вдыхаю аромат ночи, переходящей в утро… И, конешно, вполне несчастливЪ.

Мораль: на свете счастья нет, но есть попкорн и сникерс.

О любви

Не знайу как тибе, но мне бывшые любовники видяцца какими-то бесполыми и бесплотными существами, которые вроде литературных героев – существуют только в твоем сознании. И я фсигда удивляюсь, когда слышу от кого-нибудь, што мой бывшый любовник разбил машыну, женилсо или умер. Это фсе равно как кто-нибудь сообщил бы, што Евгений Онегин купил квартиру в кредитЪ.

Лица бывшых любовников забываюцца начисто, и из внешнево вида помницца только какая-нибудь лабуда вроде пятна на джынсах или как поцапались и стояли на мосту, и падали крупные лучистые снежынки, и оседали на ресницах, и таяли, а ты смотрелЪ на эти тающие снежынки и думалЪ: вот ведь гнида.

Из всех бывшых йа особенно помню одно существо с банальными голубыми глазами, светлыми кудрями и чуть неправильной, бросающейся в глаза красотой. Существо было умно, злобно, небезызвестно и небесталанно. Цэлых два месяца нам казалось, што мы очень любим друг друга. Цэлых два года мы делали вид, што нам это все еще кажэцца. Потом мне стало скучно, и йа ушолЪ от нево. Последний раз существо провожало миня на остановке, и ево лицо, когда-то самое любимое и родное, казалось неактуальным, как использованный железнодорожный билет. Потом йа трясся в звенящем трамвае, зачеркивая путь назад улицами и переулками. Черные провода уносились вдаль, завязываясь тугими узлами в небе, хрупком от первых заморозков. Йа обещалЪ позвонить и не позвонилЪ. Существо даже немного страдало, а потом забыло миня.

Много лет спустя йа сижу одинЪ в пустой квартире, употребив литр джын-тоника и полтора куба буратины. Готовилсо к блеву, но вместо блева началЪ плакать теплыми пьяными слезами. НабралЪ номер, по которому обещалЪ позвонить еще в прошлой жызни. Долго слушалЪ длинные хриплые гудки на том конце. Конешно, уже никто не брал трубку, не было там никово, можэт вообще никогда не было. А йа фсе плакалЪ, слушалЪ и почему-то повторялЪ: ну конешно, конешно… ну извини… ну извини…

Мораль: when I try to get thru on the telephone to you - there`ll be nobody home.

О жызни и смерти

Изредка я смотрю тиливизор, иногда без звука. Когда я вижу Леонида Якубовича, йа понимаю, што могу убить человека. Или дажэ нескольких человек. Точнее, очень многих, учитывая, што Леонида Якубовича показывают в прайм-тайм. Поскольку йа тожэ смотрю на его одутловатые усы, можно догадацца, што я могу убить и сибя – так будет по-честному, по-пионерски.

Конечно, некоторые расстрояцца, узнав о моей смерти, но вскоре забудут, потому што у каждого своя жызнь. Как справедливо отметилЪ Екклесиаст (запомни: первый еврейский буддист), нет нихуйа нового на етом свете. А йа все жыву и жыву, и как будто мне три года, и я до тошноты верчусь на карусели с облезлыми лошадками, и надо бы слезть, да самому боязно, ждешь, когда мама снимет, а она куда-то отлучилась. И уже совсем невмоготу, но еще круг, и еще, дерево, ограда, скамейка, дерево, ограда, скамейка, мама, мама, забери меня отсюда, я не хочу больше, пожалуйста, мама, забери…

Мораль: у клея «Поксипол» мертвая хватка.

С уважением, переходящим в жалость,
Твой ИмпираторЪ
20 мая 2004 года от Рождества Христова, Петербург, ночь, шелест бамбука, кратковременные осадки








Постоянная ссылка

:: Следующая страница >>

 
Старый Сайт

Поиск

Дополнительно

Кто онлайн?

Гостей: 31